Шаргунов С. Попович 14+

Журнальный гид

Сергей Шаргунов - российский писатель, журналист, общественный деятель. Председатель Ассоциации союзов писателей и издателей России. Радио - и телеведущий программ «Открытая книга» на канале «Культура» и «Двенадцать» на канале «Россия-24». Депутат Государственной думы Федерального собрания Российской Федерации VII и VIII созыва, первый заместитель председателя Комитета по культуре.

Лауреат премии Правительства Российской Федерации в области культуры (2019), национальной премии «Большая книга», независимой премии «Дебют» в номинации «Крупная проза», государственной премии Москвы в области литературы и искусства, итальянских премий «Arcobaleno» и «Москва-Пенне», Горьковской литературной премии, дважды финалист премии «Национальный бестселлер». С февраля 2018 года является заместителем председателя Союза писателей России. С августа 2019 года входит в состав Совета при Президенте Российской Федерации по русскому языку. Член Общества русской словесности и Патриаршего совета по культуре. С 4 мая 2019 года - главный редактор журнала «Юность».

Шаргунов С. Попович : роман // Знамя. – 2026. – № 1. – С. 6-119. – Продолж. следует. 14+

Сергей Шаргунов взялся писать на спорную для многих тему религии. Его отец священник, и с укладом жизни такой семьи писатель знаком более чем хорошо, поэтому роман читается взахлеб, за один вечер. В сюжете показана жизнь  сына священника, чье взросление совпало с отрицанием ему навязанной роли алтарника. Он попович, и поэтому все окружающие воспринимают его как будущего батюшку. Юноша яростно бунтует, повергая всех вокруг в недоумение.

Предлагаем вашему вниманию отрывок из романа: 

Пластмассовый щелчок - резкий, как выстрел.

Клавиша упрямая, но палец отца упрямее.

Свет яростно залил комнату, не давая темени ни малейшей надежды укрыться под кровать, или забиться в уголок, или притаиться в складке одеяла.

- Рота, подъем! - в отцовском зычном голосе плеснулась веселая власть.

«Первый возглас, репетирует…» - подумал Лука, не шевелясь.

Тимоша вскочил, как будто и не спал.

- Доброе утро, - пискляво-ласковое, и мальчик зашмякал пятками по полу. - С праздником!

- С праздником!

«Благословляется», - понял Лука, не размыкая век, которые кололо электричество, и слыша, как отец бормочет благодушно: «Во имя Отца и Сына…» - и чмокает младшего в макушку.

- А с этим что?

- Он опять всю ночь читал, - Тимоша принял тот же насмешливый тон. - Я в три проснулся, специально на часы посмотрел, он еще не спал… Говорю: «Лука, ты утром не встанешь».

Лука услышал, как приближается отец. Сейчас нагнется, поцелует, щекоча мокрой бородкой, или начнет слегка тормошить под хихиканье брата.

Он нехотя сел на кровати с закрытыми глазами и потянулся.

Он тянул руки вперед со сжатыми кулаками, словно упираясь в невидимую стену.

Он знал все, что сейчас увидит, открыв глаза.

Увидит, как улыбается отец, бодрый и прямой, русые, сырые, зачесанные назад волосы, хвостик, перехваченный резинкой: ни одного седого волоска, хотя ему скоро пятьдесят. Длинное тело одето в черный подрясник с узкими рукавами, и, улыбаясь, он поводит плечами, как будто ему тесно. Папа худой. Он говорит, что священники бывают или худые, или толстые, потому что подолгу стоят и это влияет на обмен веществ.

Брат, голоногий худыш (может, тоже потому что много стоит на службах), в белых трусиках и белой маечке, с показной ловкостью заправляет и ровняет постель.

Комната - та же, что и всегда. Старый рассохшийся книжный шкаф, забитый до отказа, икеевская мебель: шкаф для одежды и друг против друга две кровати. По углам комнаты два одинаковых письменных стола, между ними -- окно. На столе Луки, кроме ноута и мобильника, куча книг и тетрадей и белые спутавшиеся провода зарядок («Змеиное гнездо», - шутит папа).

На стенах - иконы, а в правом углу над кроватью Луки - деревянное распятие и вечно горящая лампадка.

У брата над изголовьем кнопкой приколот его детский рисунок: огромный желтый солнечный круг с красными буквами «ХВ» испускает во все стороны красные молниевидные лучи-стрелы, на которые наколоты коричневые рогатые и хвостатые фигурки бесов, замершие в мучительных изломах и изгибах.

Это Тимоша нарисовал в подарок родителям, однажды на Пасху.

Лука в детстве тоже много такого рисовал…

Он открыл глаза, и, продолжая потягиваться, с вялой улыбочкой слабо махнул отцу, не торопясь вылезать из-под одеяла, силой воли утихомиривая неизбежную утреннюю проклятую тугую тяжесть. Лишь бы прыткий братик не подскочил и не сорвал покров…

Братик был занят: автоматично, как будто делая зарядку, крестился и кланялся, касаясь рукой пола, и негромко творил утреннее правило.

В приоткрытую дверь, боднув ее и расширив проход, вбежала трехцветная кошка Чича.

«Угаси разжение восстания телесного»,- мысленно попросил Лука, зависая в облаке молитвенной фразы, и это сразу помогло.

Откинув одеяло он нашарил тапки, и шагнул под благословение.

- С праздником…

- С праздником…

Они порывисто расцеловались, троекратно. Влажные скулы отца освежали и бодрили. Кошка терлась об их ноги, кружа, мурлыча и пытаясь оплести собой.

- Молиться и мыться, - ласково сказал отец коронную фразу, в смешке его торжествовала все та же веселая власть, и вышел из комнаты.

Лука схватил подушку и швырнул в брата. Тот вскрикнул, жалобно, как подбитая птица.

Они пошли умываться. В пластмассовом стаканчике рядышком пестро стояла вся их семья: две щетки - мамина, белая, и папина, синяя - уже мокрые и распушенные. Братья взяли свои: Лука - зеленую, Тимоша - красную, и начали чистить зубы: Тимоша над раковиной, Лука над ванной.

Он нагнулся и подставил рот под прохладную сильную струю воды, словно с ней целуясь, вымывая пену пасты, ополаскивая все лицо, жмурясь от брызг. В голове крутилась почему-то песенка на английском: «I’ve been drinkin’, I’ve been drinkin’…».

Ему мнилось, что вода подыгрывает и подпевает чернокожей завывающей девице.

Тимоша как всегда прополоскал рот из чашки с кипяченой водой, он тщательно сплевывал снова и снова и косился на брата, присматриваясь к шевелению его губ и горловым движениям.

- Эй! Ты чё?

Лука не слышал, упоенный шумом воды и внутренней песенкой. Пристальные глаза Тимоши обличительно расширились, он тронул брата за плечо.

Лука вопросительно смотрел на него вполоборота, продолжая целоваться с водой.

- Ты чё, глотаешь, что ли?

- Не глотаю, не ори! - Лука резко выключил кран и распрямился.

- Я видел, ты пил!

- Отстань!

- Я все папе расскажу!

В ванную заглянула мать, нарядная, в шерстяном шоколадном платье и шелковом голубом платке:

- Доброе утро, зайчики! С праздником!

- С праздником! - ответили разом оба, и тут же Тимоша возбужденно продолжил:

- Он воду глотает.

- Я не глотаю… - Лука, комкая полотенце, утирал лицо.

Он был приучен не пить ни капли до причастия.

За спиной матери выросла фигура в подряснике:

- Что там у вас?

- Ничего, пап,- Тимоша уже звучал умильно,- поторапливаю его.

- Ты и себя поторопи! Выходить пора! Надя пишет: пробки везде…

Отец умел водить, но его возили - во избежание искушений, как загадочно говорил он сам. Лука часто воображал эти искушения, способные встать на пути священника, спешащего на литургию. Шаткий прохожий, всю ночь пробухавший, тенью скользнет под колеса. Визг тормозов, общий крик… Неподвижное тело, из-под которого расползается лужа крови, в свете фар похожая на вино. А священнику кровь нельзя проливать. Нет, отцу было не до дороги, он, посуровев, готовился к службе и читал каноны из маленького ветхого иерейского молитвослова, надвинув на брови бархатную лиловую скуфейку.

За рулем как всегда сидела Надя, бледно-прозрачная блондиночка, миловидная вредина.

«Охранница Каддафи», — называл ее про себя Лука, где-то вычитавший, что ливийского правителя охраняли боевые девственницы.

Надя была родом из Обнинска, там жили ее родители, с которыми, как слышал Лука, она почти не общалась: они были нецерковными, переживали, что потеряли дочь и у нее нет личной жизни.

Когда-то Надя училась в Гнесинке, пришла петь в хор, быстро втянулась и решила посвятить всю себя батюшке. Лука не знал, сколько ей точно лет - могло быть тридцать, могло быть больше, - но выглядела она по-дюймовочьи юно и со временем не менялась, только подсыхала, черты ее заострялись, и в этой законсервированной детскости он подозревал какую-то патологию.

В Москве Надя обитала в одной из комнат храмового дома причта. Когда Артоболевские переезжали на дачу, жила с ними.

В жизни Луки одновременно с матерью постоянно присутствовала и мачеха. Лука знал и чувствовал, что она не любит маму, и это взаимно, но еще больше Надя не терпела других прихожанок. На самом деле мачех было несколько. За внимание отца Андрея и возможность опекать его быт боролись и соперничали. Еще недавно ближайшей помощницей была Зина, которая потом обиделась на что-то и ушла из прихода.

С Зиной братьям приходилось нелегко, но Надя не жаловала их еще больше, то обидно поучая, то подкалывая, то закладывая из-за любой провинности. Они платили ей тем же, и если у нее случался какой-то раздор с отцом, умело раздували ссору, стараясь вывести ее из себя.

- Не долби, - потребовала Надя от Тимоши, который коленом нервно ударял по ее креслу.

- Я не долбю, - возразил мальчик, снова стукнув.

- Тимофей! - отец Андрей обернулся к сыну и тот испуганно замер.